|
|
|
July 16th, 2017
12:45 pm - о чем этот журнал
О памяти, без которой у человека пусто внутри;
о любви, от которой тяжело и прекрасно;
штуках, преданно отражающих своего хозяина;
человеческой сущности.
Иногда я закрываю некоторые посты замком; но я не делаю этого без причины.
( Read more... )
|
July 10th, 2009
01:14 am - Хроники украденного времени
Невидимый, недоступный ленивый июль надувал занавескины щеки парусом, манил детскими голосами с улицы, обещая недоступные уровни свободы – затворенные на засов долгие волжские песчаные часы с тех самых пор, когда было известно, что собак гонять может каждый, собирать крыжовник может всякий, а ты, избранница в заточении, занимайся ежедневно на инструменте, летом можно и по четыре часа вместо шести, но тем не менее, давай-ка, давай.
А в разверстую балконную дверь пылало сонным зноем днем и гомоном по вечерам, пел этажом ниже соседский петух и сквозило тушеными овощами, и там, за кисеей в условно-луговом орнаменте, шла беззаботная жизнь.
В привычной изоляции мы прервали эту недозволенность в девяносто-не-скажу-каком году, это было бы лишним, просто мы стали достаточно взрослы и разумны, чтобы произвольно расчерчивать летние месяцы, и знали, что в полдень, расквитавшись с обязательствами, можно сесть в автобус и поехать через весь город, можно зайти на базар и купить мороженого и огромную бутыль лимонада, и запивать ими бесконечный MTV, от которого часами ожидали ценных любимых клипов. Иногда и эта система сбоила, я приезжала к двум и заставала тебя в шортах и с веником в руках, и ты сознавалась, что встала только в двенадцать... но время, томное бесконечное летнее время, было нашим, и мы низали его на ждущих помощи с закруткой вишни родителей, считая от банки к банке, и яростно, самозабвенно, сытно ленились в тихих городских промежутках, неудобно пристраивая голову на голые золотые колени.
Стеклянные слайды сложились крутой вертикалью, обожгли снова ушедшим солцеворотом, наросли отчаяние и лень, когда я захлопнула книжку и презентацию и сказала: забери меня, а? И послушный ласковый ангел ждал меня, наспех одевающуюся, под жидким безжалостным солнцем северного пригорода, и мы выехали в поля и встроились в неожиданную пробку, где впущенный в окно ветер полоскал ангеловы волосы, светлые без желтизны, промывая нас замершим зноем и поющей травой.
Мы ели изумрудную спаржу, я сама принесла пучок, нынешнего сезона урожай, сама бланшировала строгие девяносто секунд, уходящие в лавандовую патину стрелочки не должны утратить бодрости, и перекладывала себе на тарелку, стремясь не растерять лимонно-сливочной заливки, а ангел брал прямо пальцами, подставляя ладонь, и только тогда я сказала: хочу бесконечный день, сколько можно работать, давай лениться? Мы поставили вентилятор и в понарошечном полумраке позднего полудня ленились, тыкались в книжки, стараясь воссоздать связный смысл из набранных вразнобой цитат, запредельно интеллектуальный досуг, утилизировали бибисишный IPlayer за неимением того телека с тем MTV, пока я цеплялась и достраивала себе то, что упустила так много лет назад, теперь обращаясь не к тому, не туда, не затем. Глупое дело, но даже из альтернативного материала порой можно слепить целостную, убедительную имитацию нужного счастья.
Ангел, знающий все, говорит: "нет у девочки беды, которую нельзя было бы унять шоколадным тортом", и я, равнодушная к сладкому, выбираю кондитерскую, прощая ему этот легкий мисогинизм, мы становимся островком разнородной очереди, пока он перебирает отданные ему пальцы заведенной за спину руки. Мимо шел мальчик, лопотал что-то в телефон, белая футболочка, опрятный, как картиночка, когда мою руку сдавило так, что аж хрустнуло, сделалось темно и холодно в животе. Ангел, ты чего, говорю. Ангел? Беспокойно крутя стиснутым поврежденным запястьем, я повернулась к нему, но на мои поднятые глаза ангел не отозвался никак, точеное северное лицо было неизменно ровно. Помогая ему сберечь контекст, я спросила: это знакомый? – переморгнул ангел, возвращая мне ясные глаза, дыхание и старательную четкую жизнь. – "А?"
Дальше можно только снимать ложечкой пену с припорошенного орнаментальной сладостью, против моей воли, кофе, глядеть в окно, за которым полураздетые бездельницы толкают коляски, и возвращать честный и болезненно-чистый взгляд. Нельзя вскинуться и завыть: да за что, где моя вина? как ты со мной так, ровно, правильно и бесчеловечно? У нас, аргументаторов, осмысленного и терпеливого книжного народца с огромной составляющей невозмутимого терпения так не принято, мы даже терзаемся когда не самостоятельно, то сдержанно и стройно. Но я знаю, что мироздание снова нашло, как соблюсти необходимый гомеостаз, мироздание рачительно ограничилось тем же самым актерским составом, опытным и привычным. Как и всегда, оно было безжалостно, экономично и мудро, в заботе разве что о ровности и общем смысле основного узора.
|
June 29th, 2009
07:30 pm
У меня тепловой удар.
Когда живописные последствия его успокоились и я успокоилась на диване, бессильно втыкая в Квестию, натужно раскрывая все норовившие (впрочем, норовящие) закрыться глаза, мне показалось занятным подумать, на что это похоже -- и вот, я думаю, на что. Напоили пригоршней снотворного и через два часа разбудили, вот на что. Очень нежное, слабое, глубоко дремотное состояние, которому была бы рада, кабы не работа.
И зачем там 20 градусов теперь, когда мне от этого никакого проку.
|
June 28th, 2009
04:42 pm - очитка паустовским
прошло это лето в гугле сосновых лесов
(и как правдиво -- гуглю вот незнакомые чубушник, таволгу и борщевик. но как скудна была бы жизнь, кабы с этой прекрасной, могучей, незаменимой системой -- ознакомляться только так, через электричество!)
|
01:18 pm - а ну-ка, отними.
А какая вероятность выжить у дефиса, а?
Постпозитивную частицу "то" выделяют уже очень редко, совсем никогда не выделяют инородное (и все еще, кажется, регистрово ограниченное "таки"), предложную частицу в сложных наречиях ("по-прежнему") реже, чем постпозитив, зато с увеличившейся частотой пишут "что-бы", "тот-же", "тот-ли". Налицо дестабилизация сегмента, в общем.
|
June 27th, 2009
01:07 am - language and power
Тут на днях случай был.
Мне потребовалось позвонить в торговую сеть, распространяющую все подряд, от огурцов до мебели. Вопрос состоял в том, что имею я гипотетический настрой купить некоторые предметы мягкой мебели, но вслепую их покупать не хочется -- и желаю узнать, в каком ближайшем месте эта сеть располагает выставочным залом, где бы эти самые интерьерные элементы можно было бы оценить на вид, цвет и ощупь.
А на острове очень много граждан из Восточной Европы теперь водится, и кто побойчей, идет не на стройку, а в офисные структуры, перекладывать бумажки либо отвечать на звонки.
На мой звонок ответил мужской голос с характерным акцентом, представившийся Войцехом.
Спросила, где есть. Назвала почтовый индекс. "Рядом с вами ничего нет", был ответ. -- "А где есть?", интересуюсь, имея в виду конкретные топографические показатели. -- "Рядом нет", продолжает начинающий кипятиться Войцех, -- "вы мне, может, какие-то другие районные индексы назовете?" С обеих сторон нарастает недовольство друг другом, непонимание, диссонанс. Внутренняя поисковая система крупной компании инвариантно включает опцию расширенного географического поиска, и я ожидаю того, что мне предложат поехать в Лейксайд, в Кроли, в Свиндон -- куда угодно, дело за моим выбором, ну так ты ж предложи, холера!..
А нет. Я должна навскидку выдумывать и перечислять, а он будет делать запрос по каждой произвольно называемой мною комбинации. Попрепирались минут семь, я выслушала предложение заказать мебель наугад, затем, накопив критическую массу недовольства и взаимопонимания не найдя, вежливо разошлись. Испытанное недовольство не было системным -- меня обидели не как качающего права обнаглевшего потребителя, требующего, к примеру, продления кредита свыше согласованного срока, или возмещения ущерба , понесенного по собственной вине, а просто отказали в содействии.
Двое суток я в голове эту проблему крутила-крутила, и наконец додумалась. Дело было в когнитивной связке. Я сейчас оставляю в стороне Одлина и Селинкера, пишущих про коммуникативные сбои от недостаточно гибкого лексико-синтаксического мастерства. Меня не задирало неумение собеседника выбрать из реестра конструкций прагматически приемлемую в контексте ограниченного "служащий-клиент" взаимодействия, потому что в рамках четко очерченного задания ожидания снижаются и допускают целый ряд неуклюжестей и парадигматических нарушений. Они запросто пошагово налаживаются за счет оправдания отдельных компонентов задачи. Нестыковка оказалась в том, что мы с ним оказались продуктами разных потребительских систем -- я как потребитель формировалась уже на Западе, покинув Россию в юности, а он только теперь, и усвоенную схему взаимодействия перенес в иной язык и иную среду.
Его подход калькировал узнаваемую каждым восточноевропейцем матрицу "не спросишь -- не узнаешь", где основная часть ответственности за коммуникативный контракт переносится на клиента. Даже если ты должен спросить о том, о чем не можешь и предположить, как, например, "а не введут ли у вас невзначай предварительную запись на прием в течение этой недели". Он не был готов идти навстречу, осознавая невозможность сегментизированной догадки со стороны растерянного потребителя, он был настроен на поиск только того бита информации, который ему задали. "Вы неправильный бланк заполнили, переделайте." -- "А правильный где?" -- "Мы таких больше не печатаем." -- "И как его заполнить?" -- "Девушка, вы вопросы сюда задавать пришли или квитанцию оплачивать? Берите бланк, заполняйте, не задерживайте очередь."
Current Mood: изумлена
|
June 23rd, 2009
03:11 pm - doing the same thing over and over and expecting different results
куда из таблицы символов (подкласс Doulos SIL) могли деться гласная ash и согласная eth??
Current Mood: irate/exasperated/incredulous/none of the above
|
June 21st, 2009
05:02 pm - his big tears, for he wept well // turned to millstones as they fell.
Музыка всякая -- для меня имеет только одну функцию, генерирующую интроспективное переживание. Я сегодня слушала Детские сцены (и дальше что там -- Бабочки, Карнавал), Йеньо Яндо играет, и принялась надстраивать сначала антураж, потом вторичный звук (глуховатый плюшевый Блютнер), потом свет (апрель, позднее солнце в высоком окне), потом -- кто (не помню).
А описательности не вижу, слепа к изобразительности Революционных, Героических и Блуждающих этюдов, пугливым Красным Шапочкам и томительности всевозможных прелюдий ми минор. Подражательность Третьего рахманиновского концерта, Четвертого этюда по Паганини или Кампанеллы -- слышу, а Дикой какой-нибудь охоты -- не вижу. Плохо, когда один вид искусства другой начинает имитировать, как-то очень мета-жанры всегда неубедительны и натужны.
|
June 15th, 2009
07:07 pm - не люблю блондинов.
.dk
взасамодогонку.
Жили-были два хороших человека. Возможно, он был чуть получше ее: поумней, подобрей, повнимательней и собою получше, но, в общем, и она -- ничего сверхъестественного, хотя и вполне убедительный экземпляр. Иногда от любви к друг другу их просто захлестывало: ее до тахикардии, его -- до мужских истерик, которые сами по себе уже, как понимаете, дело тревожное и необычное. Незадача состояла в следующем. Они оба представляли из себя механизм завершенный, в закрытом корпусе и автономный поэтому -- и были заведены в разное время. Каждый отбивал собственную солипсистическую полночь. Шестеренок общих, которые бы сцепили и синхронизировали их, не было -- отчего они жили вразнобой. В разнобой, более того, не канонический, но токкатный. Никак, никак им не удавалось совпасть, -- застать друг друга не могли и жили в карусели все нарастающей и нарастающей фрустрации; в ответ на его требования она была холодна -- а он, встретившись с ее отчаянием, разводил руками. И конечно, каждый видел только проклятие собственного безответного чувства, в слепоте сердечного страха забывая вчерашний день.
|
June 14th, 2009
10:48 pm - this is the light of the moon, cold and planetary.
Это.
Люди делятся на две породы: те, кто любят и тех, кого любят. Любимые умеют поворачиваться отражающими плоскостями, бьют ксеноновыми лучами вокруг: подставляйся, всякий прохожий, и будь поражен, а ясный источник холодного этого света извлекает из себя бесконечное горение, ровное и необременительное, не истощающее порождающего ресурса.
Если случится встать, не успев заслониться рукою, и получить этим светом наотмашь, плоским точным всполохом прямо по лбу, прямо в сердце, словно шел этот заряд прямо к тебе, только к тебе сквозь восемь миллиардов космических лет -- загоришься тонкой и ясной свечкой, в беспамятстве благодарном зайдешься, искры вокруг рассыпая, вытаивая из себя понемногу почерневший алюминиевый стебелек... негорючая часть души бесполезна, как и всякий несамостоятельный пруток -- даже замок им не расковырять. Полная гибкость и ломкость бессмысленности.
Тех, кого мы любим, мы любим до шрамов, до полного опустошения изначального замысла, до ледяной синевы там, где трепещет, и замирает, и не умеет считать перебои загрудинный полый коробок. Передав тебе энергию света, тебя, горючего изначально, ранили, зажигая -- и благодарными руками ты горение дальше несешь, смотрите, вот пылает любовь, вот, смотрите, не вам, но вас осиять несвоим. И они, прежде в коконе глухом, смотрят в радости и уважении, и учатся, потому что и им было явлено чудо.
А симметрии нет никакой и не было, только любезный европейскому глазу миф, родившийся из надежды на искупление. Хочется думать, что зависание над пропастью разделит кто-то равнотяжелый -- и не придется, вспыхнув ненадолго, погаснуть вотще, просто так, ни для кого.
|
June 9th, 2009
11:40 pm - подрывая монополию амбарного кота
.dk
Желтой собачке Жоржику системы лабрадор принесла купленное на день рождения тугое веревочное кольцо. Чтобы, понятно, бодро грызть, с собой носить, с хозяином перетягиваться и так слюнявить, задумчиво побивая хвостом. Старательно завернула в нарядную бумажечку. Отдала.
Взял.
Постоял-постоял в задумчивости, поднял и понес, положив у хозяйских ног в закатанных с непогоды джинсах. И стоит, в ожидании поощрения преданно в глаза глядя, не бесится, как его породе положено, но переминается чинно и сдержанно виляет: я молодец, да? молодец? и-ии? бери?
А хозяин-истукан и не взглянет, тихими северными глазами выражая дарителю сто семьдесят восемь разнообразных укоров. Стояли, как чужие, на противоположных концах ожидающего подвешенного собачьего счастья.
-- Ну что ж ты, Георгий? Тебе принесли, тебе! давай разворачивай!
И только тогда, дождавшись хозяйского ободрения, полетели во все стороны пестрые бумажные клочья.
Вот они какие бывают, собачки-то. Терпеливые, разумные и исполнительные. Разумные, главное.
|
June 8th, 2009
09:45 pm - антибиобудни
...пострадать от дружественного укуса котом в процессе лечения кота, пострадавшего от вражеского укуса другим котом.
|
June 5th, 2009
05:24 pm
Когда при дневном свете у меня начинаются натурально сладкие грезы о диване и книжке, они почему-то неизменно ведут к воображению всевозможных лакомств, этот досуг украшающих. Когда еще не изобрели интернеты и люди свободное время действительно проводили в надиванном чтении, у меня не было жесткой связки почитать-поесть печенье. А теперь появилась. Неужели почитать книжку днем -- такой редкий деликатес, что ведет к мыслям о еде?
Который день на завтрак кручу в блендере клубнику с хлопьями грубого помола и небольшим количеством молока. Выходит пышный мусс, изумительно вкусный, относительно быстрый, очень полезный и, к счастью, вовсе непитательный. Самое то жарким июньским днем при +11 и дождях до конца еще не наступившей недели.
|
June 4th, 2009
10:57 pm - all this of Pot and Potter
Как-то так вышло, что с детства я искала для себя ориентира, удачной модели, которую можно было бы проецировать на себя, в чью форму вливаться. Тут Наташа catch_life пишет про внутреннего мальчика, -- он жил и во мне, он брался из всех почти приключенческих книжек, хотелось рисовать карты местности, вести тайные совещания на крыше чужого гаража и руководить штабом, искать мелочи на "прииске" в крупном песке за овощебазой, тогда как сверстницам полагалось забавляться прыжками через резинку и созданием секретиков с золотинками.
Пригодного идола я так и не нашла для себя, со временем неуместность отважных мальчиков стала отчаянно очевидна, и я принялась собирать кусочки повадок по подружкам и однокашникам, разнообразя собственный ограниченный арсенал. Я не училась системному взаимодействию по лекалу, -- это и сейчас для меня слишком сложно, хотя что-то и начинаю понимать в контексте, брала только по яркой заплатке жеста, поворота головы, чешской бусине неожиданного слова, которыми обвешивалась, как ритуальное дерево. Многие из этих привычек остались со мной по сей день, какие-то из них пошли дальше, я вижу эти аммониты на нескольких близких людях, которые их подогнали под себя или пришили готовыми, кто как.
Странное дело: когда любишь, стараешься ведь приблизиться максимально, и если не можешь присвоить его самого, присваиваешь его оттиск на себя -- а мы друг у друга взяли по одной лишь штуке. Потому что слишком по-разному заварены: где у одного гладко, у другого шипы; пока один течет ласковым киселем, другой бычится глыбою; один усидчив и тошнотворно-дотошен, а у другого стопка из двадцати книг, между которыми он мечется каждую четверть часа, унимая нарастающую скуку. Непохожие абсолютно, спаялись намертво, к чертовой матери, намертво, не сумев безотходно превратиться, крючок и петля, волосы и репей, золотая пыльца, лето, лето.
|
May 21st, 2009
11:50 pm - darling buds of May
На темной, сырой стороне под соседским забором вылезли с опозданием в месяц бледные нарциссы, пахнущие кладбищем. Арское кладбище. Дедов памятник розового гранита, в семейной оградке, стоит сам по себе -- без фотографии, только имя и окоемные даты, -- и вечные бабушки на Пасху и Девятое мая, бумажные цветы, раскрошенные куличи и битые скорлупки, и неизбежные слюдяные нарциссы. Киноварью крашенная православная часовенка, блеклый рябой костел. В Шестой аллее -- колонка, куда от летнего бесстрашия мне пришлось однажды зайти, теряя разум от жажды, и напиться дурной воды в окружении молчаливых созерцающих мертвецов.
На Троицу мы приходили с совочками, с метелками и собирали потемневший пасхальный мусор.
Авиационный памятник Василию Джугашвили.
Сверкающие стальные склепы семейства Брöнинг. Это уже позже они стали Бренингами, известным музыкальным родом всех масштабов.
Еще какая-то ограда о шести внушительных, глянцевых памятниках черного мрамора. В Казани в одну могилу хоронят по прошествии двадцати лет.
Там под парящим, предгрозовым, июльским небом отпевали всех на свете.
А напротив пионовый куст, растерявший упругость, бордово клонится к земле, рассыпает чесучовые лепестки, грозится сокровенной канареечной пыльцой. This is a lavender tree, -- говорил мне, оторопевшей от непонимания, продавец недвижимости, указывая на щуплый куст, в котором по истечении недоумения я опознала сирень. Lilac, lavender... Хроматическое совпадение приводит к смешению названия. В начале мая сумрачные холодные ландыши выпрастывались из-под заповедной хвои -- и их, перетянутые резинкой, приносила мне И.; в день рождения отовсюду кивала безнадежная предэкзаменационная пестрота лилового и разведенного в желтом багрянца, и в этой пышной безутешности, утопая лицом, мы искали заветные нечетные звездочки.
Махровая персидская сирень. Выродившиеся тюльпаны, в тонкожилых разводах, как заправленный сметаной остывший кисель. Тюльпаны черные, сортовые. Безудержные подбалконные соловьи. Исступленное ясное утро.
Расправившись с хозяйским развешиванием белья, я безысходно сломалась в коленях и ткнулась носом в теплый мягкий пион. Запах, бродящий и тугой, подсказал мне водянистую первую клубнику, атласную неподатливость проолифленной внешней обшивки и терпкое, головокружительное, невыносимое волжское дерево, греющееся и стынущее среди бесконечного степного ветра и неисчисляемых островов. Вспыхнула и обожгла меня молниеносная картинка, густая и невыразимая, как бархат, или пощечина, или любовь.
Нет лекарства, кроме забвения.
|
May 20th, 2009
12:29 pm - солидный приказчик сиял самою утонченною галантностью
имею идиосинкразию к мужским костюмам в полоску. Также имею идиосинкразию к синим костюмам, женским и мужским ровно. Наибольшую идиосинкразию имею к синим мужским костюмам в узкую светлую полоску.
А объяснить не могу.
|
May 15th, 2009
04:24 pm - спесь
Я тут явление задокументировать с иллюстрацией, а уже жалеть меня или ругать -- пищевые добавки, их по вкусу.
Когда речь заходит о естественных и технических науках, никто ухом не поведет в сторону резистора, диода, оксида, коррозии и абразива. За этими лабораторными науками закреплен статус элитарного знания, доступного только специалистам, и эти специалисты используют характерный, узкоспециальный и инородный, словарь. Остальные сторонятся и тихо уважают. А тут захотели граждане толкования конструкции if... will, приняв ее за "неграмотную" (известная практика -- если вдруг что не так, можно тоскливо махнуть рукой: ну, это же американский английский... с паршивой овцы), получили объяснение про кондициональные конструкции и if-клаузу, примеры, ссылку. И оказалось, что все недовольны, потому что это не русский язык. Нельзя: вместо "клаузы" нужно писать "предложение", вместо "кондициональный" -- "условный". Что именно условный, никто не знает; все говорят "Большая Красная", но никто не говорит, что. Я объяснила, что всякой науке свойственна узкоспециальная терминология, и генеративный синтаксис также опирается на греколатинатную терминологию.*
Тут уже не понравилось само выражение "генеративный синтаксис". Я охотно допускаю, что мое заимствование может быть несколько избыточным просто потому, что у меня академический актив английский, мне по-русски вообще многое трудно объяснять. Но здесь мы имеем (помимо агрессивного зануды, преследующего меня уже который час на пустом месте) дело с явлением другого порядка. Часто приходится видеть академический шовинизм, в котором социальные наукам просто отказано в статусе самоценной серьезной дисциплины. Требуя "доступного объяснения простыми словами", такой оппонент исходит из убеждения, что в языковедении (истории, социологии) специальных знаний не нужно, каждый поймет и так. А вместо этого перед ним возникает, не говоря уже о механических процессах, частокол профессиональной лексики, которую он не уважает, не признает за необходимость, потому что она относится к полю "псевдознания"; он не заглянет в словарь и не наведет справок самостоятельно. Он еще и обругает собеседника, что тот плохо объяснил, когда окажется, что на пальцах невозможно.
Славянофилию, тем временем, оппонент отрицает, считая ее излишеством и приведя, в качестве иллюстрации, околоземие. По-прежнему не из гуманитарного, простите, круглошария. Меня смущает желание преследовать собеседника с ножом у горла из-за совершенного пустяка, -- давно такого напора не видела, -- масштаб значимости у людей этого склада совсем иной, что ли.
_______________________________
*Уж не говоря о том, что "предложение" и "клауза" невзаимозаменимы, поскольку есть явления разных функциональных уровней.
Current Mood: тошнит
|
May 13th, 2009
05:12 pm - исследование мира
Мы помещены внутрь пестрого, большого, непонятного не затем, чтобы аккуратно препарировать окружающее в тщетной попытке узнать его получше -- вовсе нет. Масштабное соотношение хотя бы даже и физических тел (когда мы забываем, что такое Бог, мы едем в пустые горы) неспроста задумано так, как оно есть. Мир состоит из долгих, неохватных перегонов, неясных пробелов смысла, о которые упрямо ударяешься раз, два, три, не понимая, пугаясь и исполняясь удивления всякий раз. Размеренная, скучная препарация феноменологических составляющих этой жизни, не подкрепленное практикой добротное лабораторное теоретизирование о солнце, о маме, о любви -- да хоть о чем, знаете, на что у живого человека бы распахивались глаза, где ему бы досаждал дождь или пугал, завораживая, незнакомый город -- есть продукт внутренней наглости, тщеславия и мертвоты, за которую хочется вздернуть ногами кверху и -- и все. Даже не трясти в поисках души.
Не люблю я аквариумных слепцов, даже аппетит пропал.
|
May 10th, 2009
08:31 pm
Когда вы заголовок к своему сочинению (рассказу, посту) пишете, то из чего исходите: содержание текста поясняет заголовок или заголовок -- текст? (К научной статье другие требования, но и про нее можно.)
|
06:51 pm - оттиск
Нам (продукту советской системы образования) в большей степени, чем европейским сверстникам, свойственно оправдывать собственное знание, сообщая ему квалифицирующую основу (я постоянно так делаю: выскажусь и тут же поясню, что читала об этом там-то и там-то, в процессе подготовки к такой-то работе или презентации). Это ужасная совершенно практика, обмеляющая говорящего и обесценивающая знание: этот qualifier сообщает о самоуничижении и к тому же извиняется за то, что знания могут быть накоплены от избыточности досуга, в процессе праздного чтения. (В какой-то немецкой повести беременная племянница, что ли, не то дочка приятеля главного героя, -- вроде, от него же и ребенка и ждущая -- снимая у них в доме комнату, запиралась у себя в мансарде и вязала бесконечные шерстяные носки, "чтобы не прослыть бездельницей".) Такой серенький советский интеллигентик в тертом пиджачке, едко стыдящийся комбинации фамилии Миргородский с несклонностью участвовать в районном субботнике. Знание утрачивает ценность в одном только случае: когда оно не получено самостоятельно, а навязано насильственным путем. Давая постоянные сноски на обстоятельства, при которых те или иные сведения были обретены, человек еще и ограждает себя от них невысоким, но плотным пластмассовым забором, вроде тех, которые в дорожных работах используются: это -- не часть меня, оно само, я в лучшем исходе только носитель. Да и то.
В разговоре намного привлекательнее выглядит гладкое повествование, придающее информации, которой собеседник владеет, таинственный свет неиссякаемости. Его речь из пунктира уточнений превращается в рассказ. Он позволяет себе дополнять, развивать и раскрашивать, его дерево ассоциаций гибко и стройно, потому что знание интернализировано и ладно встроено в систему. У него не возникает дурацких очиток и тупых ассоциаций, как бывает у меня, когда я гляжу в оглавление гаспаровских статей и читаю там, к примеру, Фет безалкогольный. В традиции западного образования нет стигмы праздности, наоборот: излишняя старательность, ботаничество -- нежелательные качества, нужно всячески поддерживать иллюзию, что оно так само (и уделять здоровым увлечениям вроде спорта очевидно большее количество времени, чем учебе). Считается слегка постыдным просиживание в библиотеке, она, как правило, забита иностранными студентами, китайцами в основном. (Правда, и здесь у меня на глазах происходят перемены, нужно было зафиксировать исчезающую практику.) Это тоже исторически классовая конструкция, когда всякую занятость было принято скрывать, поскольку работают только дураки и лошади; джентльмен, глядящий в телескоп или записывающий стихи собственного сложения, делает это из увеселения, а не для заработка. В жестко стратифицированном обществе высший класс мог позволить себе увлечения, в то время как у остальных деятельность была продиктована экономической необходимостью. Сначала появилось оценочное деление на любителей и профессионалов (порочно как раз второе), а допустимость умственных занятий для обеспеченных классов была признана гораздо позже, когда появилась наконец удобная ниша "джентльмена-ученого" (a gentleman scholar).
У обоих подходов есть свои преимущества и свои очевидные недостатки (первый очень неудобен в бытовом дискурсе и узкофункционален, второй может приводить иногда к несистематичности знания, даже и обширного, и стремлению его применить не по делу). Просто захотелось повнимательней посмотреть на роль исторической социологии в формировании процесса самостоятельного получения и проекции знания.
А вот и бонус. Тут можно посмотреть на интерьеры знаменитых библиотек.
|
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
farraige's journal