Об ангелах, о памяти, о музыке иногда.

Стояла ранняя осень, и, как обычно случается на островах, бабье лето превосходило и количеством солнца, и тепла, лето настоящее. Весь день проведя то в библиотеке, то в безрадостном присутствии, под вечер я поехала куда-то по частным делам, -- может быть, в парикмахерскую, -- с по-сагановски тихой грустью отсчитывая уходящее золотое время, которое, по привычке, миновало меня, не зацепив.

Когда я отделалась от последнего на тот день обязательства, занимался закат. Как и везде на севере, здесь долгие закаты, медленно оплывает заколдованное отражение дня, сквозь которое ты движешься так же завороженно и пристально, как если бы черпал сам себя из бездонного бочажка сверкающим осколком, наряду с молчаливой водой. Стояло мглистое безветрие. Окружающий свет созрел, набрал в себя меди и осел на принимающих мостовых, беленых стенах, арматурной вязи моста. Уже принималась сворачиваться тронутая ржавчиной каштановая листва. В долгом вечернем ожидании светофора я стояла вместе с еще сотней незадачливых автомобилистов, вдоль дороги ходила любопытная чайка. В опущенное по царским погодам окно полоскались мягкие волны непривычно теплого ветра и публика гуляла по променаду -- неторопливая, по-летнему нарядная, и вдруг запахло разнообразной пряной едой и какая-то музыка докатилась, ресторанная и непритязательная. Узнаваемость этого переживательного набора с готовностью скаталась в неразделимый ком; два с лишним десятилетия отменились мгновенно; широта и долгота стали иной, вместо атлантического побережья оказалось черноморское, и картинка сложилась в Варну второй половины 80-х, заодно захватив и меня туда, где были разноцветные газировки, мороженое чарли-чаплин на палочке, надувная дъвка, из приморского оврага пахло перезрелыми помидорами и чабрецом, бассейн с горками и теплой минеральной водой, и в душном полумраке безлюдного дома культуры я на гулком Блютнере занималась, отклеивая от облезающих красных ног джинсовые шорты на помочах.

Советские города моего детства едой не пахли и публики там гуляющей не было; а что я не умею вспоминать и узнавать, не разбиваясь на миллиарды безутешных черепков -- так это, наверное, просто такое свойство моего характера.

Это такая удивительная кисея полифонического цикла, колебание лугового хвоста тумана перед жарким днем, где абсолютную прозрачную безмятежность вдруг теснит такой же шелковый призрак параллельного минора, пока дитя продолжает завороженно следить за мерцающей стенкой дивного чуда -- мимо радужный плывет и вращается мыльный пузырь. Вот как Фридрих Гульда чутко понимает, что именно композитор сочинил:

Нафига запирать функцию копирования на пдф-документе, который и так в свободный доступ повешен? Просто умножить количество работы для того, кто его законспектировать хочет? Тупое однодворское жлобство это, на мой взгляд. И самому же автору индекс цитирования понижает: кто-то и плюнет на то, чтобы от руки переписывать.

Проснувшись сегодня с мыслью почитать вглубь об упрощении согласных кластеров, я наткнулась из разумного только на того же МакКарти, который мне ни к чему. В борьбе с умножениями сущностей свое тяготение к оптимализму я решила купировать, хотя теория-то сама очень хороша как модель потенциального устройнения текущих языковедческих исследований и фонологии в частности. Впрочем, и она не без греха, если начинающие исследователи, или отпочковавшиеся дырники-беспоповцы принимаются изобретать собственные ограничения, в результате чего выходит "по-барочному усложняющийся инструментарий", как два хороших ученых это явление охарактеризовали.

Барочный же инструментарий действительно походил на ранний Кембрий, потому что на него пришелся расцвет максимального разнообразия видов, продлился еще сквозь барокко до раннего классицизма, а впоследствии сузился до привычного нам сегодняшним.

А вот где ренессансный инструментарий довольно репрезентативно показывают. Видео старое, датировано 1976 годом, эстетика которого вызывает теплые воспоминания о телевечерах из детства и грифах Thames Television Presents. Заодно там целый ряд знакомой елизаветинской музыки в изумительном исполнении, а также, для особых любителей маргиналий, физиографичные островитяне (кто за прототипом фагота не спрятался). Отличное завершение субботнего вечера.

Вследствие нескончаемых дождей, которые сопровождают всякую нормальную засуху, ботва на участке выросла необыкновенная.


Полети на небко... ( Read more... )

Невероятной, невозможной, нечеловеческой красоты ария. Заключительный номер из 198 кантаты (светской), написанной на смерть Кристианы Эбергардины фон Гогенцоллерн, супруги Августа Сильного (Фридриха Августа I), курфюрстины саксонской и титулярной королевы Польско-Литовского содружества. По совершенно бюрократическому поводу музыка тем не менее вышла исключительная. Развернутый мелодизм, для эпохи вообще нехарактерный, ошарашивает сходу. Две контрапунктированные темы разом, одна у флейты, другая у гобоя, производят смятение ума. Да и исполнение -- отчаянно, до побелевших ногтей, дисциплинированный солист наряду со сдержанной безутешностью духового дуэта.

Sony e-Reader (Touch) может быть очень удобным и очень неудобным устройством одновременно. Он восхитительно удобен для хранения крупных объемов (например, энциклопедию в 14 томах я разместить дома уже нигде не могу, совсем, а там могу), но неудобен для работы с ними -- впрочем, здесь нужна оговорка, что, может, если специальные электрокниги купить, то удобно будет, а если халяву из сети тырить, то не особенно. Листает оно долго и функция поиска медленно работает. К тому же у меня нет доверия, что если я спрашиваю у него о чем-то (к примеру: lax obstruent), а устройство отвечает, что на мой запрос ничего не найдено, то его действительно не существует в издании, то его действительно в тексте нету; пролистать же до нужного места физически не представляется возможным.

В идеале, конечно, все хорошо бы иметь в дублированных альтернативных носителях, но невозможно.

Впрочем, электрокниги я начну покупать тогда, когда издатель перестанет хищническую цену на них заламывать. £109.20, назначенные на последовательность бинарных файлов, мне кажутся фантастическим солярианским фокусом наряду с четырехметровыми младенцами.

Зима в тот год выдалась удивительно
затяжная
и продлилась целых
двенадцать месяцев.

Малер, нелюбимый мною, и загадочный для меня Гашек были солидарны в одном: ими двигало стремление оставить мир в чуть более красивом -- возможно, слаженном -- состоянии, чем они обнаружили его, там появившись. Эта директива созвучна моей; в исследовании мира, которым каждый из нас занимается по мере движения сквозь, или вдоль него, заложены возможности разного ряда форм, и обогащение его через документированное познание есть долг каждого мыслящего человека. Но вдобавок к инструментальным системам, к которым мы вынужденно обращаемся вследствие служебной необходимости, есть эстетическая пена -- и именно пена эта, в лепнине своей барочной мелизматики, в зыбком мареве метафорического познания через апулеевские или кафкианские метаморфозы, через приложенное усилие, дисциплинирует глаз, жест и речь, и выливает бытие обратно через воронку не технического, но осмысленного, слитного повествования -- в благодарность за то, что было увидено, понято и возвращено миру не потребительским фрагментарным, а заботливым тщательным словом. Родившееся под давлением исключительного переживания должно быть словом, готовым к дальнейшему усвоению тем, кто почему-то вошел с ним в союз.

Это не совсем то, что а мне чо-то как-то ыыыыыыы.